|
А.
и С. Абрамовы «Убей страх». М:,
2001. «Место покоя моего». М:,
2000.
Дед
помер, но вырос сын. И папаша создал
новый тандем двух Абрамовых. Книги под
такими фамилиями вновь появились на
прилавках.
...Бежит
Бегун, бежит по мирам и пространствам
– а цель его совершенно неясна. Спасти
какой-то народ, наверное. А может, и не
только. В общем, темна вода во облацех.
Причем затемнена нарочно. Ищите внутренний
смысл. А есть ли он, нет ли его – это уж
сами гадайте.
...Едет
разведчик в прошлое – и не обнаруживает
там Христа. Что называется – исторического.
(Как, впрочем, авторы и выражаются. То
есть Библия для них – исторический
источник. Ну да ладно. Хотя расцветший
посох у Моисея и разделение Чермного
моря – это что, тоже исторические факты?)
А есть нормальный плотник. Ну и, конечно,
надо историю исправлять. Воспитывать
исторического Христа. Заодно спасать
тоже воспитанного пришельцами из
будущего Иоанна Крестителя (он потом
станет Иоанном Богословом), подбирать
апостолов и т. п. Кончается же все
неожиданно: где-то ближе к середине XXI
века надо ждать второго пришествия!
В
общем – спасение мира в двух ипостасях.
Я
не буду задаваться вопросом, чего ради
Абрамовы полезли в Евангелие. Их дело,
в конце концов. И что они не знают разницы
между плотником, столяром и изготовителем
лодок – ну, бывает... Таких ляпов можно
отыскать довольно много – но не в этом
главное. Настораживает обращение к
читателям: «...настоятельно просим
вас отнестись к нему только как к
фантастическому роману». Да вот не
получается.
Синякин
тоже писал о Христе. Но мы-то видели, что
пишет он о современности, и пишет с
авторским отношением – пусть это и злая
издевка над ней (но скорее все-таки
добрая, если такой эпитет можно отнести
к слову «издевка»). Здесь авторского
отношения ни к персонажам, ни к коллизиям
сюжета не наблюдается (это же относится
и к первому роману). Видна определенная
эрудиция, это да, этого не отнимешь. Но
именно что определенная... Если же цель
была создать именно что «только
фантастический роман» – аккуратнее
бы с великими книгами надо обращаться...
Мы
знаем благодаря книге Мирера, что Михаил
Булгаков, чтобы написать «Мастера и
Маргариту», изучил богословие никак
не хуже, чем профессор духовной академии.
А тут вершки без корешков.
И
что второго дна, на которое намекает
каждая страница каждой книги, обнаружить
так и не удалось – тоже ладно. Черт с
ним, с подтекстом. Нет – и не надо. (Только
лучше бы на него не намекать, уж коли он
отсутствует.)
Куда
хуже другое: почему книги А. и С. Абрамовых,
несмотря на сюжетную изобретательность
и вполне грамотный язык, так скучно
читать?
Ю.
Астров, №27
Олег
Авраменко "Сын сумерек и света"
Когда-то,
по второму разу прочтя "Амбер", я
решила, что роман плохо написан, поскольку
не продуман, многие эпизоды как бы
повисают над пропастью и т.д. и т.п. И еще
я подумала, что неплохо бы всю эту вещь
переписать, сделать логичнее, правильнее.
Но не хватило времени. А вот у Авраменко
его хватило. И прочтя его роман, я радуюсь,
что у меня самой желание переписать
"Амбер" до практического воплощения
не дошло...
О.
Кавеева, №5
Дин
Андерсон «Воительница. Песнь крови»,
М., АРМАДА, 2002г.
Первый
перевод прозы американца Дина Андерсона
на русский язык сделал волгоградка
Лариса Ворошилова и, наверное, неплохо
-насколько может судить человек английским
не владеющий – во всяком случае читается
легко. Что до содержания…
В
послесловии автор радостно признается,
что любимый его сериал это «Зена –
королева воинов». Так оно и есть,
поскольку роман, несмотря на вполне
грамотное использование скандинавской
мифологии, дальше псевдоисторического
сериала для подростков не пошел. Кстати,
хрустальный череп, на котором главный
злодей распинает женщин, явно скопирован
с хрустального черепа, найденного в
одном из храмов майя, только автор
увеличил его раз в десять. скучно.
О.
Кавеева, №16
Андахази,
Ф. Милосердные / Федерико Андахази ;
пер. с исп. М. Смирновой. – М. : Махаон,
2003. – 216 с. – (Современная классика).
Последнее
время – замечали? – стало появляться
довольно много проектов, намеренно
ориентированных на литературные формы
прошлого. Чтоб не сильно пугать
терминологией, поясню: я имею в виду
современные тексты, написанные по
правилам давно известных жанров и
одновременно с использованием преференций
постмодернистских концепций (Артуро
Перес-Реверте со своим «Капитаном
Алатристе», очарованный авантюрным
романом, Б. Акунин с Фандориным, блестяще
скрещивающий классичность с
занимательностью…) Ну, а мне попалась
постмодернистская готика, причем я с
удивлением обнаружила, что, как и один
из отрецензированных в прошлых номерах
«ШБ» романов, эту повесть издал
«Махаон». Не могу не сказать о
высоком во всех отношениях качестве
издания: и выбор текста для публикации,
и оформление, и почти безупречный
перевод. «Тенденция, однако!».
Итак…
«Дело было вечером, делать было
нечего…», и стали они развлекаться
придумыванием оригинальных страшилок.
И все, кто там присутствовал, сочинили
свои страшные рассказы, но только двое
озаботились донести свои сказки до
последующих поколений. Звали их Мери
Годвин Уоллстонкрафт Шелли и доктор
Полидори. Ну, вспомнили? Об этой творческой
скуке в швейцарском замке пишут во всех
…ведческих статьях, посвящённых
происхождению фантастики и horror’а,
темам робота, искусственного человека,
а также вампирам и романтическим злодеям,
потому что миссис Шелли сочинила
«Франкенштейн, или Новый Прометей»,
доктор Полидори – «Лорд Рутвен, или
Вампир», усиленно включая в соавторы
своего пациента и хозяина, беспутного
и гениального лорда Байрона.
Аргентинский
прозаик с подозрительно венгерской
фамилией тоже написал об этом, но у него
получилась эдакая темная во всех
отношениях история под девизом: «А
на самом деле было так!..». Он и начинает
свою книгу примерно так же, как я – ее
пересказ: напоминая о хорошо известных
всем просвещённым людям фактах. В том
числе Андахази подчёркивает сомнительность
авторства повести «The
Vampyre», от которой
открещивались все её литературные отцы
– и лорд Байрон, чьим именем она была
подписана в первой публикации, и сам
Полидори, не отмеченный ранее особым
литературным талантом… (Заметим в
скобках, что и Мери Шелли ни до, ни после
швейцарского сидения не сочинила ничего
столь же интересного и талантливого,
как «Франкенштейн»). Далее автор
вполне традиционно обставляет появление
своей повести: дескать, в перипетиях
истории сохранилось одно, особенное,
письмо Полидори, которое стало известно
автору, но документа ему не удалось
получить, и поэтому он представляет
литературную реконструкцию… Знакомо
и читано многократно – и так приятно
найти в современном – по выражениям,
по сюжетному построению, по идеям, по
авторской ироничности – тексте эту
знакомую наивную черту: как будто
существование письма делает правдой
всё остальное или как будто художественная
литература приобретает ценность только
потому, что без искажений отражает
факты. Так же традиционно возникает
источник текста – таинственный ученый,
«тератолог, археолог ужаса»,
который раскрывает автору секрет письма,
хранящегося в старинном зловещем
особняке, хорошо известном автору.
Короче – набор классических готических
штампов из романов о вампирах, см. хотя
бы «Упырь» А.К. Толстого.
Бедный
Полидори, герой Андахази едва терпит
обращение с ним Байрона и его друзей и
завидует его лордству самой черной
завистью. Автор не сильно углубляется
в сплетения чувств жалкого молодого
человека: зачем, ведь об этом не однажды
писалось? Больше его интересует авантюрный
сюжет: в первый же – разумеется, дождливый
и мрачный – вечер Полидори неизвестным
образом доставляют письмо в чёрном
конверте с пурпурной барочной «L»
на печати. Между ним и незнакомкой –
естественно, это дама, с тонким умом и
изящным слогом – завязывается некоторая
связь: условные знаки с его стороны,
длинные письма-признания с ее.
У
двух парижских красавиц, сестер-близнецов
очень легкого поведения, есть третья
сестра, от физического состояния которой
напрямую, но мистически зависят жизни
красоток. Эта третья – безобразный
вырост, «тератома», отделившаяся
от близняшек, которую родной отец хотел
утопить в момент рождения. Для поддержания
ее жизни этой третьей необходима часть
человеческого тела, как вампиру (только
не кровь). Она-то и вступила в переписку
с молодым доктором. Чудовище в льстивых
выражениях предлагает Полидори заключить
обоюдовыгодную сделку: он добровольно
отдаёт ей часть своего тела и получает
взамен совершенное литературное
произведение.
Больше
100 страниц занимают письма этой
дамы-чудовища, где она раскрывает тайны
собственного происхождения, откровенно
описывает собственную отвратительную
внешность и привычки, экзотические
нравы своего семейства, в особенности
«детские игры» сестричек. Отцом
тройняшек был неожиданно разбогатевший
американец-южанин Уильям Легран (герой
«Золотого жука» Э.А. По, что отчётливо
сказано), семейным доктором – Виктор
Франкенштейн (процитировано письмо к
нему, где отец с ужасом рассказывает о
рождении детей и, конечно же, смерти их
матери).
Младшее
дитятко сразу после рождения вместе с
дождевыми водами стекло в подвал и
начало там развиваться в физическом и
умственном плане. Чудовищно, отвратительно
– и все прочие эпитеты, которые полагаются
в готическом романе, – но еще и чрезвычайно
смешно читать характеристику героини
себе любимой, что «от крыс я переняла
ненасытный голод к книгам, от тараканов
– чуткую наблюдательность, от пауков
– терпение, от летучих мышей – интуицию,
от кротов – выносливость…». Причем
голод к книгам понимается в самом прямом
смысле: «Заканчивая страницу, я ее
тотчас вырывала и заглатывала не жуя.
Вскоре я научилась различать вкус и
питательные свойства каждого автора,
каждого текста, каждого литературного
стиля или течения». Большой сестринский
привет отцу Хорхе из «Имени розы».
Поглощая
целую отцовскую библиотеку, чудище
усваивало знания на физиологическом
уровне, проникалось и пропитывалось
ими, а вскоре нашло в парижских катакомбах
под издательством «Галлан» целые
залежи неопубликованных рукописей. Еще
несколько презабавных страничек про
редактора, создавшего гигантскую
«читающую машину» для анализа
романов и написания совершенного текста:
«Он тщательно пересчитал в них все
слова с первого до последнего, выделил
и пронумеровал каждую синтаксическую
и грамматическую конструкцию… Не было
оставлено без внимания и то, что не
поддается счету, то, что он сам несколько
расплывчато называл духовными
составляющим…». Полагаю, это мечта
многих современных редакторов – завести
такую машину, которая, прогнав через
себя манускрипт из «самотека»,
выдаст: «Не публиковать». Правда,
изобретатель чудо-машины, пропустив
через нее собственный «совершенный
роман», получил такую же резолюцию
не только на текст, но и на собственный
труп. Глубокий поклон Кафке.
Поживившись
этими отвергнутыми рукописями, чудище
приобрело тот товар, который можно
предложить в обмен на часть человека.
Естественно, завистливый Полидори
соглашается хотя бы в одном сравняться
со своим хозяином и его компанией.
Договор заключен, сделка совершена,
Полидори получает тетрадки с «Вампиром»,
вампирша – его тело и немедленно
превращается из соблазнительной женщины
в «некое подобие рептилии с отдалёнными
антропоморфными признаками, небольшую
фигурку, покрытую мехом, напоминающим
крысиный». В общем, незаспиртованный
экземпляр коллекции монстров Кунсткамеры.
Но литературный успех значит так много,
а собственная жизнь – так мало, что
Полидори готов вступить в постоянный
союз с вампиршей и делает ей формальное
предложение. Однако слабая женщина и
утончённая интеллектуалка, умоляющая
о милосердии, резко меняет тон прощального
письма и оскорбляет секретаришку
сильнее, чем это сделали Байрон с
друзьями. Полидори в ярости мчится
отомстить тройняшкам, но застаёт только
пустую комнату с ворохом писем к вампирше
от Байрона, Шелли, Мэри Шелли и прочих.
Больше
всего меня поразила эта развязка. Ну
ладно, о Байроне и его компании я
наслышана, и фильмы смотрела (в том числе
«Готику»), и «Врата Анубиса»
Тима Пауэрса перечитываю (а там вообще
сделали из Байрона зомби-марионетку) и
подобное поведение в духе демонических
героев, но пачка благодарственных писем
от литературных гениев романтизма!..
«Три письма от некоего Э.Т.А. Гофмана,
с полдюжины от какого-то Людвига Тика».
Среди этой корреспонденции письмо от
Байрона с благодарностью за «Манфреда»
и от Александра Пушкина, ожидающего
вторую часть «Пиковой дамы». Вот
этот поворот меня и сразил и заставил
написать то, что вы сейчас читаете:
сделать всю романтическую классику,
которой современная литература (и
фантастика в частности) обязана гораздо
больше, чем это осознаётся нынешними
беллетристами, порождением извращённых
прелюбодеяний мерзкой «тератомы»-вампирши
– не меньшая дерзость, чем сделать всю
историю человечества средством доставки
детали к сломанному звездолёту пришельца,
как поступил когда-то К. Воннегут. Это
так впечатляет, что не замечаешь
анахронизмов: речь идёт о 1816 годе, Пушкину
– семнадцать, какая там «Пиковая
дама», у него «Гаврилиада» на
уме…
Андахази
хорошо порезвился на готической почве,
щедро удобряя её натуралистическими
подробностями. Здесь присутствуют…
ну, все-не все, но очень многие мотивы
готических романов: к тому, что я указала
выше, добавьте рассказ, вложенный в
рассказ, и зловещие предзнаменования,
и внезапное пророчество, и нераскрытые
убийства, и содрогания героя от «смутного
ужаса, охватившего его», и ужасные
бури в решающий момент событий…
И
в то же время «Милосердные» –
просто образец постмодернизма: повесть
насыщена интертекстуальными отсылками
к другим текстам, вся сделана из чужих,
старых и хорошо отработанных мотивов
и сцен готического романа, соединённых
в целое авторской иронией. Повесть
пронизана ею, хотя и старается быть
серьёзной и даже страшной, но смешна
даже сцена убийства.
Серьёзный
message повести за этим
красочными страшилками так незаметен,
что его не видит даже сам герой, бедный
доктор Полидори. Байрон когда-то посмеялся
над доктором, указав на свои значительные
преимущества перед ним: «Мне доступны
три вещи, которые тебе не под силу:
переплыть реку, с двадцати шагов погасить
выстрелом свечу и написать книгу, 14
тысяч экземпляров которой разойдутся
в один день». Эта насмешка навсегда
уязвила маленького секретаря. Поглощённый
своей яростью на покинувшую его вампиршу,
Полидори в одну ночь совершает два
деяния, превосходящие подвиги насмешника,
и сам их не замечает. Повесть же «The
Vampyre» разошлась в один
день, но и литературная слава не порадовала
Полидори.
Короче:
мелкая нарезка из традиционных тем и
мотивов, смешанная со ссылками на
классические произведения, украшенная
вопиюще современными преображениями
этих самых тем и мотивов. В произведение,
согласно индивидуальному вкусу аргентинца
(или все-таки венгра?), густо добавлена
эротическая перчинка разных сортов и
прочие острые приправы натурализма. С
удовольствием могу констатировать:
постмодернизм, осваивая классику
фантастики, не разрушает основы, а иногда
создаёт достаточно вменяемые тексты с
идеей и моралью.
Г.
Смиренская, №31
|
